Поэтесса — это такой поэт, только... не поэт.

Блин. Вот не собиралась пока начинать свой жж (всё равно ж почти никто не станет читать!) – но уж точно не собиралась его начинать с сочинения по литературе, да ещё в эти незапланированные «каникулы» :))) Но так вышло, что мне было дано задание, не просто задание, а челендж – отказаться было нельзя, и вот, надо было выбрать, о ком писать из двух поэтов, точнее поэтесс, об обеих из которых я в первый раз услышала. Ну, я пробежала глазами по их стихам и био… первая – Ирина Одоевцева, 100 лет назад ровно, Серебряный Век – казалось бы, круто? Но вот я вчиталась в её строки – и меня не тронуло почти ничего – не вызвало отклика в чувствах никакого, потому что её стихи почти все – искусственные, о придуманных чувствах, придуманных переживаниях, а настоящих у неё – не было и негде взять! Нет, стихи есть, конечно, – и рифма в основном есть, и размер соблюдается, и на строфы делится, и эпитеты она применяет, и сравнения, и, по-моему, даже метафоры какие-то («зелёным купоросом скуки» – метафора же? всего её «творчества»!) но смысла и реального чувства или переживания в стихах у неё нет, потому что сказать ей миру на самом деле нечего. 

Всегда всему я здесь была чужою –

Уж вечность без меня жила земля,

Народы гибли, и цвели поля,

Построили и разорили Трою.

И жизнь мою мне не за что любить…

– после первой строчки можно не продолжать же, всем всё ясно с ней! Про любовь (главное же, для чего стихи придуманы?) она говорит всегда с каким-то надрывом, преувеличенно – таких чувств в реале не бывает, у неё там на каждом шагу – ахах, позволь за тебя умереть, ахах, уйдёшь я умру (а сама пойдёт мороженое есть на самом деле, ну, или пирожное), заламывание рук, закатывание глазок – я уже не говорю, что если она это всерьёз, то всё ещё хуже, то вообще идиотка, потому что не только так не остановишь того, кто от тебя решил уйти, но наоборот, он от тебя, как от сумасшедшего с ножом, побежит! Причём самомнение такое искреннее, что и смешно, и противно – как вам вот это? – 

И всё напрасно здесь, на этом свете.

Когда-нибудь найдёшь ты мой портрет,

— Кто это? — спросишь ты. Тебе ответят,

Что я была и что меня уж нет.

Задумаешься ты и тихо скажешь:

— Вот эту женщину я б мог любить…

Я знаю — это будет, знаю даже,

Что ты потом уж не захочешь жить.

Всё напрасно, прикиньте? Столько в жизни интересного можно найти, чем заняться, не крестьянка же она и не прачка, а она такая – «всё напрасно»! И – концовочка, а? Ну, конечно, зачем жить человеку, если он эту мающуюся бездельем не встретит! (Причём понять, что она единственная, ради кого стоит жить и любить, он должен уже по фотке! Блин, не замутнённое – не-знаю-даже-как-назвать-что! Ну, вот, как вы думаете, что человек может вспомнить, умирая, – самое-самое главное и прекрасное в его жизни? – А вот. (Сидите же? а то сядьте!)

Январская луна. Огромный снежный сад.

Неслышно мчатся сани.

И слово каждое, и каждый новый взгляд

Тревожней и желанней.

Как облака плывут! Как тихо под луной!

Как грустно, дорогая!

Вот этот снег, и ночь, и ветер над Невой

Я вспомню умирая.

То есть больше вспомнить нечего. (Ну, наверно, лучше, чем тот стекольщик у Зощенко – вспоминал, как пил два месяца и тёплые стельки купил с колечком. Или не лучше. Потому что у стекольщика это хоть единственное в его жизни, но счастье было, а тут – «грустно, дорогая». И. Это я ещё хорошо о ней думаю, потому что если это она от себя говорит какой-то женщине «дорогая» в такой ситуации – то вообще…) И даже самоуничижение у неё – на самом деле от запредельного самомнения:

Нет, я не буду знаменита.

Меня не увенчает слава.

Я — как на сан архимандрита

На это не имею права.

Ни Гумилёв, ни злая пресса

Не назовут меня талантом.

Я — маленькая поэтесса

С огромным бантом.

Портрет работы Владимира Милашевского, Одоевцевой 27 лет.
Портрет работы Владимира Милашевского, Одоевцевой 27 лет.

Что «маленькая» – правда, но она же так не думает сама, это же видно! Потому что тут же:  

...Но не могут эти руки 

От бессмертия спасти...

– скромненько так, правда БЕЗ вкуса, но лан. (А и Гумилёв не сказать чтобы такой уж великий поэт!) Или:

Если б не было в мире стихов,

Больше было бы слёз и грехов

И была бы, пожалуй, грустней

Невралгических этих дней

Кошки-мышкина беготня –

Если б не было в мире меня.

Стихов – таких как её??? Невралгических??? И вся жизнь у неё – «бессмыслица минут»! Несчастненькая! – ну, мы знаем же, как большинство женщин тогда в России жили, поэтому, прочитав у неё «жизнь мою мне не за что любить», не пожалеем её ни разу! И смерть, о смерти, все мысли о «роковой» и «несчастной» любви (об обычной, не «роковой» и счастливой, – не судьба) или о смерти! 

А этот разговор

На завтра мы отложим, на потом,

На после-завтра...

На когда умрём.

Или: 

Это мне снится. Это во сне.

Я поклонилась скользкой луне,

Я заглянула во все зеркала,

Я утонула. Я умерла…

Ну, пойди и утони в самом деле, если так грустно и такая тоска всю жизнь – вот в ту Сену (Неву, Пряжку или где ты там сейчас – нужное подчеркнуть) прыгни. Фиг она пойдёт топиться. Так и будет ныть, ныть о придуманных чувствах, о придуманных встречах… при том, что внешне далеко не уродина была, вот – 

Вы не очень обращайте внимание на предыдущую картинку. Художники такие художники.
Вы не очень обращайте внимание на предыдущую картинку. Художники такие художники.

и те, кто её знал, говорили, что в жизни была очень весёлая, однажды кто-то даже не поверил, что она трезвая, да и сама она признавалась, что «по натуре счастливый человек» – вот только не в стихах почему-то… пусто и СКУЧНО! – самое точное будет описание впечатления от её «творчества». А иногда прямо противно от её «метафор», типа «скользкой медузой смотрит луна»… фу, гадость! Пару раз только её на честность пробило:

– В этом мире любила ли что-нибудь ты?..

– Ты должно быть смеёшься! Конечно любила.

– Что? – Постой. Дай подумать! Духи, и цветы,

И ещё зеркала… Остальное забыла.

И: 

Окрепли паруса. Отрадно кораблю

Плыть к золотому краю.

Но для чего мне плыть, когда я так люблю,

Люблю и умираю?

Нет, чувства этого любовью не зови,

Ещё лукавить рано.

Ещё живёт рассказ о смерти и любви

Изольды и Тристана.

(Выделила я. – HW)

А у неё – 

Мечты и свечи оплывали,

Бесцельно жизнь неслась в трубу…

Но это ещё не всё! Много вообще таких стихов, причём длиннющих, что я начала думать, что она вещества принимала (а потом мой учитель, та, что сочинение и задала, подтвердила, что да, вполне могло быть – у них, оказывается, тогда это нормально считалось – наркотой мозг убивать, так фантазии и вдохновения не хватало, видимо! Она, кстати, проговорилась раз (Одоевцева, я имею в виду) – 

Неба зимнего созвучья,

Крыши и сухие сучья

Покрывает на вершок

Серебристый порошок.

– там про снег у неё в стихе, но никто нормальный в снеге порошок не увидит же!) Там вообще таакой бред идёт – как у неё самой сказано, «разговор летучей мыши с жабой»! То солдат зачем-то сыплет толчёное стекло в соль – а люди умирают. (Вы вообще себе такое представить можете???) То какой-то мёртвый извозчик на мёртвой лошади, 1305 дней… голодали, всё это время какого то комиссара возили, а потом в рай попали, причём оба (оба – это не извозчик и комиссар, а извозчик и лошадь, если не поняли), то сны совершенно безумные описывает, вообще жесть – например, как душа её в саламандру превращается (почему в саламандру???), она за ней гонится, а та с лягушатами играет, которых потом крокодил жрёт – это в Питере всё происходит, прикиньте? точно на Пряжке! – а ей тритончик, спасаясь, в рот забирается… я что, доктор Фрейд 

или доктор Стравинский, такое разбирать??? И это ещё сон! А то без всякого сна – реально длинное стихотворение, 60 строк! – я не поленилась и посчитала. Про то, как девять котов заявляются к могильщику и сообщают ему, что какая-то Молли Грей умерла (про которую он понятия не имеет, кто такая). Вы: а дальше? А всё. Все 60 строк – об этом. Или как председатель какого-то «Домкомбеда» сидит и… хвост расчёсывает? фурри блин! (оказалось, это чёрт на самом деле – и оттого вода в водопроводе пропала! 

Филипп Филиппыч бы ей объяснил, отчего вода на самом деле пропала!) Или от тётки муж ушёл (если я правильно поняла: там ещё без дозы как разобраться?) – а она залезает на крышу его дома и в трубу (представили? я не сразу поняла в какую трубу даже!) кричит страшным голосом, чтоб вернулся, срывается нафиг с крыши и расшибается у него на глазах – рыдать надо, наверно, здесь, а я ржу! То она (Одоевцева) вдруг в кошку превращается и мстить приходит:  

Не уйти тебе от кошки рыжей –

С рыжей женщиной ты был жесток.

Вот я подползаю ближе, ближе,

Вот сейчас я сделаю прыжок!

– и я снова ржу! 

Профессор МакГонагалл, блин! (Гоголя она что ли начиталась? – так у него хоть правда страшно было, 

в «Майской ночи»…)

И только одно у неё получилось стихотворение про настоящие чувства – но для этого надо было, чтоб поэта убили, который ей был в самом деле не безразличен:

Мы прочли о смерти его,

Плакали громко другие.

Не сказала я ничего,

И глаза мои были сухие.

А ночью пришёл он во сне

Из гроба и мира иного ко мне,

В черном старом своем пиджаке,

С белой книгой в тонкой руке.

И сказал мне: «Плакать не надо,

Хорошо, что не плакали вы.

В синем раю такая прохлада,

И воздух тихий такой,

И деревья шумят надо мной,

Как деревья Летнего сада».

Реально жалко его… на войне был, столько наград, и глупо так погиб, он же даже не участвовал реально ни в чём, как, допустим, Артур, просто поигрался… и доигрался. 

И вот у неё ещё только одно стихотворение есть, с реально неизбитой и невымученной идеей (но тоже, разумеется, «роковая» любовь: ей человек говорит, что больше не хочет встречаться – ну, не подошли друг другу, ничего особенного, всегда надо в таком случае побыстрее разбегаться – а она: «я не знаю, я, наверно, в аду?» В аду! прикиньте?) – но я всё же его целиком приведу:

Он сказал: – Прощайте, дорогая!

Я, должно быть, больше не приду.

По аллее я пошла, не зная,

В Летнем я саду или аду.

Тихо. Пусто. Заперты ворота.

Но зачем теперь идти домой?

По аллее чёрной белый кто-то

Бродит, спотыкаясь, как слепой.

Вот подходит ближе. Стала рядом

Статуя, сверкая при луне,

На меня взглянула белым взглядом,

Голосом глухим сказала мне:

– Хочешь, поменяемся с тобою?

Мраморное сердце не болит.

Мраморной ты станешь, я – живою.

Стань сюда. Возьми мой лук и щит.

– Хорошо, – покорно я сказала, –

Вот моё пальто и башмачки.

Статуя меня поцеловала,

Я взглянула в белые зрачки.

Губы шевелиться перестали,

И в груди не слышу тёплый стук.

Я стою на белом пьедестале,

Щит в руках, и за плечами лук.

Кто же я? Диана иль Паллада?

Белая в сиянии луны,

Я теперь – и этому я рада –

Видеть буду мраморные сны.

Утро… С молоком проходят бабы,

От осенних листьев ветер бур.

Звон трамваев. Дождь косой и слабый.

И такой обычный Петербург.

Господи! И вдруг мне стало ясно –

Я его не в силах разлюбить.

Мраморною стала я напрасно –

Мрамор будет дольше сердца жить.

А она уходит, напевая,

В рыжем, клетчатом пальто моём.

Я стою холодная, нагая

Под осенним ветром и дождём.

Вот только и тут всё испортила – пишет, сама не думает, что: и лук, и щит у неё, гибрид блин многорукий, Артемида Паллада (а иначе как со щитом лук она натягивать собирается?) (Кстати, они обе в Летнем саду стоят. 

Между прочим, что одна, что другая – за попытку её нагой изобразить не знаю в кого скульптора превратили б! В оленя в лучшем случае!)

«Это слишком мало» – как у неё самой по другому поводу сказано.

Вот поэтому я и решила, что про неё писать не стану. И выбрала – та-дам! – Эмили Элизабет Дикинсон! (Вот так живёшь почти 15 лет и не знаешь, какой поэт из США самый читаемый в мире! 

Ничего подобного! Как ни странно...
Ничего подобного! Как ни странно...

Вы тоже думали, что По? Или тоже просто других никого не знали?)

Америка XIX века – ещё настоящая, ещё не загаженная политкорректностью, ещё не сбрасывающая памятники своим героям и не стоящая на коленях перед охамевшими гопниками – вошла в мою жизнь в пятом классе, с Томом и Бекки. 

А в седьмом я встретилась с «Унесёнными», в гениальном фильме, просмотренном десяток раз (я обычно по многу раз пересматриваю свои главные фильмы), 

навсегда влюбившем меня в страну настоящих джентльменов и хлопковых полей – и в её жителей, таких весёлых, красивых, гордых и мужественных, 

так стойко и самоотверженно сражавшихся за свои права, независимость и честь – и победивших, даже погибнув, даже несмотря на то, что их мир унесло ветром. Потому что помним мы – их, восхищаемся – ими, 

их флаг нашиваем на свои косухи, а не звёздно-полосатую тряпку! «Look for it only in books, for it is no more than a dream remembered…»

Но Дикинсон родилась и выросла в Массачусетсе, в самом сердце Севера! Что я знала про Массачусетс до сегодняшнего дня? Не так уж мало, и довольно увлекательно: «Мэйфлауэр», Гарвард, 

суровые пуритане из фильма «Чернокнижник», проклятые пустоши и твари, поджидающие у порога… но янки же! (А я твёрдо усвоила, что это не те, у кого может научиться чему-то хорошему юная леди. :) И родаки, скорее всего, как раз те самые суровые пуритане… правда, 200 лет почти прошло со времён Салемских ведьм, наверно, уже не настолько суровые… и я начала читать её биографию. А там – о-ёй. Всю жизнь (не особо долгую, 56 лет всего-то: 1830 – 1886, как раз примерно ровесница Ребекки Тэтчер) прожила в доме родителей (и да, пуритан – бедняжка) в маленьком городке Амхерст на Коннектикуте (это не только штат, ещё и река), хорошо училась в школе, и раз только, в 25 лет, выезжала сравнительно далеко – с матерью и сестрой, на месяц с небольшим – в Вашингтон к отцу (конгрессмен же!) и Филадельфию, а с тех пор практически жила затворницей в белом платье (точно в Амхерсте? не в Балтиморе?), ну, не совсем: общалась с окружающим миром довольно активно, но почти только по имэйлу по переписке. Тяжело переживала смерти родных и знакомых. И сочиняла, и сочиняла стихи: о цветах и садах, смерти и бессмертии, болезнях, убийствах и казнях, о Боге и небесах (хоть в церковь ходить перестала уже в 22) – а на самом деле о своём добровольном одиночестве. О чём ещё старая дева, к тому же страшная, как атомная война, 

Попробуете угадать возраст старой девы? Лет 30-40, я бы сказала. На самом деле 16, 17 максимум!
Попробуете угадать возраст старой девы? Лет 30-40, я бы сказала. На самом деле 16, 17 максимум!

ни разу при этом не леди Лигейя и не Скарлетт О’Хара по внешности, могла бы писать? Ну, и вот, поскольку личной жизни у неё было чуть меньше чем нисколько, точнее, сочинение стихов воображаемому (или воображаемой) соулмэйт (себе самой, по ходу – а то ей сейчас нетрадиционную ориентацию стали приписывать, оттого что редакторы перед изданием её стихов в них везде «She» на «He» позаменяли) 

Справа — Кейт Скот Тёрнер, некоторые считают, что объект лесбийского влечения Дикинсон (платонического, естественно).
Справа — Кейт Скот Тёрнер, некоторые считают, что объект лесбийского влечения Дикинсон (платонического, естественно).

и было её личной жизнью, за тридцать с лишним лет она успела накатать – сколько стихов, как вы думаете? 1800. Одну тысячу восемьсот. А опубликовала не больше десяти – остальное велела сестре сжечь не читая (а та взяла и обещание нарушила). И при жизни известна была больше как ботаник (я не прикалываюсь! реально занималась цветоводством и собирала гербарий!) – даже в гробу лежала, утопая в цветах: гелиотропе, орхидеях и синих фиалках – и никто на свете ещё не знал, что хоронят самого знаменитого поэта Америки. Сказавшую однажды: «В детстве у меня был друг, который научил меня бессмертию». И написавшую в предсмертной записке: «меня зовут назад».

Коровьев (авторитет для меня, да ещё какой! для вас нет? ну лан…) учил, что настоящий писатель узнаётся максимум по первым пяти страничкам текста. Тогда настоящий поэт – по пяти стихотворениям? В полученном мною задании никак не ставилось условий, по какому плану я должна рассказать о выбранной поэтессе – поэтому я решила просто взять первые попавшие пять из разным мест сборника – и посмотреть. Думаю, что, скорее всего, вы так же впервые их прочтёте, как и я, – так что свой кругозор поневоле расширите. :) (Причём я согласна с Александром Сергеевичем: в стихах содержание не главное, главное в них – стихи! Я вообще люблю стихи на английском (обожаю Киплинга!), этот язык очень подходит для красивых, стройных ритмов и звучных рифм, и они как-то по-особому выразительные получаются – за счёт того, что слова в основном короткие? не знаю… знаю, что захватывают. И учатся легко! :) Приступим?

They say that «Time assuages» –  

Time never did assuage!

An actual suffering strengthens 

As Sinews do, with age.

Time is a Test of Trouble, 

But not a Remedy.

If such it prove, it prove too 

There was no Malady.

Ну, что. Мысль интересная. Что время не лечит, а укрепляет страдание, а если лечит – значит, болезни не было. Не знаю. Не могу судить – не «болела» ещё в таком смысле. Но мне почему-то кажется, что время всё-таки должно лечить – а вот если в себе своё страдание выращивать, окучивать и поливать – тогда да, конечно, оно разрастётся пышно!

А вот именно сами стихи – ничего особенного. Размер – как у Бёрнса часто бывает, такой, бодренький – не для такой темы, на мой взгляд. Рифмуется только третья строчка с четвёртой, и то во второй раз за счёт искажения ударения… продолжу. Вот подлиннее:

Struck was I, nor yet by lightning.
Lightning lets away
Power to perceive his process
With vitality.

Maimed was I, yet not by venture,
Stone of stolid boy,
Nor a sportsman’s ruthless pleasure –
Who mine enemy?

Robbed was I, yet met no bandit,
All my mansion torn,
Sun withdrawn to recognition,
Furthest shining done,

Yet was not the foe of any –
Nor the smallest bird
In the nearest orchard dwelling
Be of me afraid.

Most I love the cause that slew me;
Often as I die
Its beloved recognition
Holds a sun on me,

Best at setting, as in nature’s,
Neither witnessed rise
Till the infinite aurora
In the other’s eyes.

Вы поняли? Я кое-как поняла. Короче. Её шарахнуло как молнией (но не молнией!), она покалечена и ограблена (но никем! просто себя такой ощущает – при том, что на публике не появляется даже), хоть никому не была врагом и никто её не боялся, даже крохотные птички. И дальше, без перехода – «больше всего я люблю то, что убивает меня; ЧАСТО, когда я умираю (выделила я, когда вышла из ступора. – HW) и радостно узнаю его – словно солнышко на меня светит», как-то так. И это без всяких веществ, на одном самокопании! (Привет Серебряному Веку!) А дальше уже как-то слишком поэтично, для меня, по крайней мере: как и в природе, это солнышко лучше на закате, и не увидеть восход до бесконечной утренней зари в глазах какого-то «другого» (или «другой», в английском не понять). Блин. Ни разу я не поэт, фиттимоо…

Со звучанием всё ещё хуже: рифма отсутствует как класс явлений, кроме одной в самом конце. Тогда уж выбрала бы она гекзаметр или пятистопный ямб – в «Илиаде» или «Гамлете» отсутствие рифмы нормально воспринимается, слух не режет так, а тут же – размер «Казачьей колыбельной»! Вот как бы вам понравилось (простите, Михаил Юрьевич!):

По камням поток грохочет,

Плещет мутный вал.

Злой чеченец выползает,

Хочет всех убить.

Вроде смысл тот же, абсолютно, нет? Короче, я поэт, зовусь я Цветик, от меня вам – балалайка!

Два слова насчёт того, что я не привожу переводы на русский. (Я заметила, обычно все приводят.) Не потому, что переводы плохие как стихи. Есть очень хорошие, красивее и яснее, чем оригинал. Но это НЕ ПЕРЕВОДЫ (я не нашла, по крайней мере). Это собственные стихи «по мотивам»! Вот, просто чтоб было понятно, о чём я говорю, – перевод двух последних строф, автор – Лариса Кириллина:

Обожаемый убийца
в час последний мой
милосердное светило
держит надо мной.

Свет вечерний мил природе,
но милей в сто раз
бесконечные восходы
ненаглядных глаз.

Первая строфа, конечно, бредовая по содержанию, но автор не виновата, там нормально не перевести, вторая – прелесть, скажите? А по форме – обе чудо и прелесть, блин, я, пожалуй, и первые четыре строфы приведу:

Сожжена дотла – но молний
непричастен жар.
Их внезапность не позволит
осознать удар.

Бита в кровь – но неповинны
кулаки борцов
или уличных бандитов.
Где искать врагов?

Я ограблена – но в дом мой
не врывался вор.
Меж закатом и восходом
не творил разор.

Я вражды не вызывала
никогда, ни в ком.
Даже пташку не пугала,
стоя над гнездом.

И рифмы красивые появились… ОТКУДА-ТО. Вот только многого у Дикинсон просто нет. Или не так. Не говоря о рифмах. Так что – смотрим что попадётся «на третье».

Death is a Dialogue between
The Spirit and the Dust.
«Dissolve», says Death. The Spirit, «Sir,
I have another Trust.»

Death doubts it, argues from the Ground.
The Spirit turns away,
Just laying off, for evidence,
An Overcoat of Clay.

Ну, тут всё просто. Что такое смерть, вы думали? Ещё и боялись её, наверно? Сейчас вам мисс Дикинсон всё объяснит! И что бояться нечего – в том числе! Просто смерть – это когда Духу надоедает спорить со Смертью, предлагающим (в английском Смерть – «он») Духу «раствориться», исчезнуть, и Дух применяет принцип наглядности – просто сбрасывает своё глиняное пальто. Жаль только, что человек при этом умирает. С концами. Зато! Ура! Рифма в обеих строфах! (Сразу как стих ожил, правда же?) Нет, ЭТО стихотворение удачное, по форме, по крайней мере. 

I died for beauty, but was scarce
Adjusted in the tomb,
When one who died for truth was lain
In an adjoining room.

He questioned softly why I fell?
«For beauty», I replied.
«And I for truth», we two are one;
«We brethren are», he said.

And so, as kinsmen met a night,
We talked between the rooms,
Until the moss had reached our lips,
And covered up our names.

Снова привет рифме, разве что «tomb» и «room» рифмуются более-менее, а содержание простенькое и грустное: в могиле встречаются павший за красоту и павший за правду – и разговаривают о чём-то, пока не зарастают мхом их губы и имена. Вот только, когда она писала такое, и Красота, и Правда дрались и погибали на одной стороне… Так, уже четыре.

Apparently with no surprise
To any happy flower,
The frost beheads it at its play
In accidental power.

The blond assassin passed on,
The sun proceeds unmoved
To measure off another day
For an approving God.

Вау! жестоко, да?.. Ни для какого счастливого цветка не бывает сюрпризом, когда его обезглавливает мороз. (Метафора, очевидно, не цветок имеется в виду и не мороз.) А равнодушное солнышко отмеряет ещё один день для одобряющего убийство Бога. (Она точно христианка???) В общем-то, я бы сказала, что для неё – шедевр… если бы и во вторую строфу у неё рифма нашлась! Блин, пожалуй, поищу ещё – по первым пяти на великого поэта точно не тянет… если вам не надоело, конечно. :)

I read my sentence steadily,

Reviewed it with my eyes,

To see that I made no mistake

In its extremest clause, –

The date, and manner of the shame;

And then the pious form

That «God has mercy» on the soul

The jury voted him.

I made my soul familiar

With her extremity,

That at the last it should not be

A novel agony.

But she and Death, acquainted,

Meet tranquilly as friends,

Salute and pass without a hint –

And there the matter ends.

«Лирическая героиня» (нелепо так звучит, скажите?.. но на уроках литературы это так велят называть) внимательно, чтоб не ошибиться, и спокойно читает свой смертный приговор – и способ казни, и формулу «Бог сжалится» – она уже предупредила свою душу о её конечности (??? – она точно НЕ христианка!) и познакомила её со Смертью – им осталось встретиться и подружиться, и всё. 

Вот кто-нибудь мне может объяснить смысл этого трэша? При жизни, не больная, не в тюрьме, не в нищете, о таком стихи сочиняет. Просто реально больная психика, кто скажет «нет» – тому самому стоит у психиатров провериться! Ну, и рифмой мисс Дикинсон нас снова не балует, только в последней строфе рифма появляется. 

To fight aloud is very brave,
But gallanter, I know,
Who charge within the bosom,
The cavalry of woe.

Who win, and nations do not see,
Who fall, and none observe,
Whose dying eyes no country
Regards with patriot love.

We trust, in plumed procession,
For such the angels go,
Rank after rank, with even feet
And uniforms of snow.

Ну, тут про то, что доблестней не те, кто сражается открыто, с внешним врагом, на поле боя, например (попробовала бы хоть раз, Рассуждалкина! хотя бы посмотрела, как клинок живое тело рассекает или как у соседа кишки в грязь вываливаются!), а те, кто воюет с «конницей несчастий» в своей груди (фигасе метафоры у неё), – те, чью победу или гибель никто не увидит и кого никакая страна не назовёт героем. Зато мы (это кто «мы», интересно? она думает, у неё единомышленники есть?.. ну, не знаю, такие же поэтически настроенные старые девы если только) уверены, что таких павших будет встречать отряд ангелов, в снежных мундирах с плюмажами… вот нельзя женщине жить затворницей, мысли в голову приходят… странные! (Вообще, ограничения на допустимую лексику очень напрягают, когда сочинение пишешь: всё время себе надо рот затыкать самой! :(( И – та-дам! В ДВУХ строфах из трёх рифма встречается! Автор идёт на личный рекорд! :))

Elysium is far as to

The very nearest room,

If in that room a friend awaits,

Felicity or doom.

What fortitude the soul contains,

That it can so endure

The accent of a coming foot,

The opening of a door!

Здесь вот, да, реальное чувство ощущается, хоть и странностей намешено (не может она без них): сказано что Элизиум (рай древних греков, говорю же, не христианка) не дальше соседней комнаты, если в ней ждёт друг (какой-нибудь, всё равно какой: неопределённый артикль же при слове «friend»!) – и этот друг не что иное как счастье или гибель, поэтому нужна сила духа, чтобы выдержать – звук приближающихся шагов и открывающейся двери! Да, когда не придуманные переживания ТАКИЕ – не знаешь, что хуже. Нет, я на другой поэзии воспитана. И на других чувствах. Вердикт: не трогает! Последнее – и хватит.

The Soul selects her own Society –
Then – shuts the Door –
To her divine Majority –
Present no more 

Unmoved – she notes the Chariots – pausing –
At her low Gate –
Unmoved - an Emperor be kneeling
Upon her Mat –

I’ve known her – from an ample nation –
Choose One –
Then – close the Valves of her attention –
Like Stone

Вот так. Ясно вам? Душа себе сама выбирает общество (потом выясняется, через несколько строк, что вообще кого-то одного из всей нации – похоже, что себя саму) – после чего запирает дверь наглухо и замыкается в себе, как камень (камень – не живой, кстати, значит, и душа такая становится не живой!). Хоть там на колесницах к ней кто-то приехал и терпеливо ждёт, хоть сам император на коленях стоит – пусть стоит, пусть ждут! Вот и объяснение и одиночества, и всего остального – высокомерие, презрение к окружающим и боязнь общения, пополам. И страдает, и своим страданием наслаждается. И опять – единственная рифма. Нет, нифига себе – император на коленях перед ней будет стоять! 

Чёт я опять ржу... Так спесью надуваться – не лопнете, мисс Дикинсон??? Лан, это честное признание было, так что – ещё одно:

I reason, earth is short,
And anguish absolute,
And many hurt;
But what of that?

I reason, we could die:
The best vitality
Cannot excel decay;
But what of that?

I reason that in heaven
Somehow, it will be even,
Some new equation given;
But what of that?

Вот же! Ладно рифма снова одна, но можно было в третью строчку два слога добавить, чтоб совсем в прозу полстрофы не превращать??? Но зато содержание идеально подходит, чтоб тему закрыть. И жизнь короткая, и тоска абсолютная (вот у неё ещё признание:

I am nobody
Who are you?
Are you –
Nobody – too?

– не угадали, по себе не судите, мисс Дикинсон, не все себя в четырёх стенах с собственной дурью заперли!), и боли много, и мы все умрём (прикиньте? я не знала!!!), а на небесах нас всех уравняют (вот этого точно не знала!) – НУ И ЧТО? (Это не я, это она спрашивает.) Да ничего, в общем-то. Nothing. Как Ваши стихи. Короче, Молли Грей умерла. But what of that?